Первые сто строк

Голубей как волной смыло. Старушки, сидящие на скамейке за бронзовым столом, осуждающе смотрят на мальчика. Я говорю ему: «Ты разве не видел, что мы кормили голубей? Надо было тихонько подойти, посмотреть, как они кушают, а мы бы дали тебе хлеба, чтобы ты их тоже покормил». Мама мальчика останавливается, поворачивается ко мне: «Вы что думаете, у нас нет денег на корм для голубей? Да я могу им целый магазин купить. Что вы моему ребенку мораль читаете? Неприятностей захотели? Мальчишка поиграл, а ему, видишь, не нравится, - она и не заметила, как, видимо, по привычке скатилась на панибратское «ты». - И голуби, что, твои? И площадь не твоя! Гоняй их, Эдик, гоняй! А дяде если не нравится, пусть на свою дачу едет. Там ему никто мешать не будет!» И смачно сплюнув, она вытащила из косметички от Нины Ричи губную помаду и яростно начала красить губы. Я не стал вступать с ней в дискуссию. Мы положили оставшийся кусок булки в пакет и пошли со Святославом в зоомагазин смотреть на рыб. Впереди нас пара. Молодые, модно одетые. Он нежно обнял ее за талию, точнее, чуть ниже талии, и в такт своим шагам размеренно похлопывает ее по мягкому месту. В другой руке бутылка с пивом. Отпив глоток, он дает отпить подруге. Мы почти их догнали. Лучше бы я этого не делал. Он рассказывал девчонке о какой-то вечеринке, и там был такой мат-перемат, я такого даже от самых падших алкашей не слышал. А девчонка хоть бы хны, идет, улыбается, словно он ей письмо Татьяны Онегину читает. Слава богу, мы почти дошли до зоомагазина.

У входа бабушка, склонившись над внучкой, уговаривает ее быстрее доесть мороженое, а то оно уже капает и всю ее испачкает. Внучка упрямо сопит. «Все, - слышу. - Съела. Бумажку возьми». Бабушка берет обертку, смотрит по сторонам - урны рядом нет, бросает под стену магазина и открывает перед внучкой дверь. «К котикам хочу, - говорит внучка. - Подними меня, мне не видно». - «У меня руки болят». - «Переболят, подними, а то плакать начну».

Вернувшись домой, оставляю внука на жену и иду гулять с собакой. Три часа дня. Двенадцать градусов. На небе ни тучки. Арбат гудит. Мы сворачиваем в маленький дворик, рядом с мидовской высоткой. Сюда приводят выгуливать всех собак из ближайших дворов. Договорились с дворниками, что они каждое утро будут выметать здесь все, чистить. Мы им платим, и они это делают. В арку видны культурный центр Павла Слободкина, маленький рынок и угол мидовского здания. С Арбата отплывает средних лет человек, в красивом черном пальто нараспашку, белой рубашке, подходит к зданию МИДа, расстегивает ширинку и справляет малую нужду. За спиной у него люди гуляют, по сторонам смотрят.

Вечером, снова гуляя с собакой, становлюсь свидетелем другой картины. Из ресторана выходят четверо разгоряченных мужчин. Отходят чуть в сторону, и двое из них начинают выяснять отношения. Более трезвый что-то говорит более пьяному, тот молчит. Тогда первый с размаху бьет его в скулу, он падает навзничь на асфальт. Тройка как ни в чем не бывало возвращается в ресторан. Упавший лежит, не двигаясь, на асфальте. Сидевшие у окон с любопытством поглядывают на павшего в неравном поединке. Появляется патрульная машина. «Живой, только голову разбил, крови много, вызывай «скорую». Из ресторана выглядывает менеджер. «Ой, что тут такое?» - «А вы не видели?» - «Я только заметил, что он уходит, наверное, споткнулся и упал». Подъезжает «скорая»...

Я иду по Сивцеву Вражку и думаю, что мы не замечаем, как сами себя убиваем. Есть вещи, за которые никто не в ответе - ни правительство, ни Путин, ни школа - только мы сами. И может быть, еще наши родители. Мы падаем в пропасть, превращаясь снова в дикарей. Но иногда мне начинает казаться, что они во многом были лучше нас...

Пусто. Навстречу, не спеша, идет милиционер в форме, курит. Вот затянулся последний раз, оглянулся по сторонам - впереди, метрах в десяти, у входа в поликлинику стоит урна. Дошел, вбросил щелчком окурок в урну. Мне полегчало. Может, не все потеряно?