Ожесточенный Сергей Иванович плюнул на грязный пол. Раньше бы никогда себе такого не позволил. Раньше! Тогда чистый и уютный, как родной дом, весь цех деловито гудел станками. А на него, мастера Сергея Ивановича, даже классные специалисты из КБ посматривали с уважительной признательностью. Нынче смотреть некому, так же как и работать. Разбежался рабочий народ кто куда. Всего семеро вместе с мастером в цехе остались, чтобы клепать самоварные ручки. Это при оборудовании, которое на космос работало. Тогда ракеты, сейчас самовары. Тьфу!

В мастерской при цехе, куда уединился Сергей Иванович, он тупо уставился на стол, заваленный давно не нужными подрядами. Что же делать? Как жить-быть дальше?

Здесь его и нашел заводской врач Максимыч, чей преклонный возраст позволял ко всем обращаться с ворчливой дедовской строгостью.

- Сергей, ты почему за анализами не заходишь?

После того как Сергей Иванович вяло отмахнулся, скрипучий голос Максимыча окреп, зазвучал напористо:

- Разве можно так относиться к своему здоровью, мил человек? Предупреждаю, что ты на грани нервного срыва. Тебе необходимы положительные эмоции.

- Ну и где же их взять?

- Уж, конечно, не здесь. - Максимыч с осуждением оглядел захламленный кабинет.

- Не здесь, - подхватил Сергей Иванович и с горечью продолжил. - И вообще не в нашем городе.

- Да ты, мил человек, совсем пессимистом стал.

- Потому что надоело! Осточертело! Вот так моя душа перестроилась, что жить неохота...

Глаза у Максимыча, обычно слегка затуманенные старческой слезой, вдруг остро, по-молодому блеснули.

- Так действуй, если надоело! Мужчина ты или кто? Нас на Соловках за это расстреливали, а тебя даже в тюрьму не посадят! Депутат называется...

Ошарашенный таким напором, Сергей Иванович беспомощно заморгал вслед Максимычу, шарахнувшему за собой дверью. Действовать? А что он может, хоть и выбрали депутатом. Разве что навести порядок на столе, чем вряд ли облегчит душу.

Когда-то здесь стояла вазочка с цветком - пунцовую гвоздику сюда приносила практикантка Оля. Оля-Олененок... Она зажигала для него этот веселый живой огонек на гибком стебле, унизанном серебристыми, подвижными, точно ртуть, пузырьками воздуха. При Оле все почему-то добрели, как-то подтягивались. Может, хотели выглядеть настоящими мужчинами рядом с хрупкой девчушкой, чья милая улыбка размягчала любого и каждого. Никто при ней не позволял себе смять замусоленный окурок о подоконник или сорваться на крикливую брань. А теперь вот ни гвоздики, ни вазочки. Да и зачем они ему без Оли? Далеко-далеко уехала после короткого знакомства. Теперь они лишь изредка обмениваются письмами. Он отправляет ей вырезки из технических журналов, она присылает ему засушенный миндаль. В его городке с горбатыми от метелей, многослойными сугробами, где низкое небо подпирают тусклые столбы света от уличных фонарей, прозрачные лепестки юга кажутся чудом. Невесомые, они ложатся на ладонь, слишком грубую для них, и тогда голый клен под окном, закоченелый от мороза, напоминает о весне, которая обязательно придет.

Отогретый воспоминаниями, Сергей Иванович ринулся к сейфу и быстро открыл его. Тут, внизу, под ведомостями с отчетами хранились Олины письма. Он наперед знал, что стоит вчитаться в них, как потянет неведомо куда, неизвестно зачем, нахлынут невнятные, а потому особенно опасные чувства. Выпускать их из-под контроля разрешалось очень редко, только при таких вот участившихся приступах беспросветной тоски. Ничего тогда не спасало, кроме этого испытанного средства. Ни любящая жена, ни любимые дочки, ни верные друзья-товарищи. Каждым из них он дорожил по-своему, но счастлив не был ни с кем. Только с Олей. Счастьем было уже видеть и слышать ее, просто любоваться ею. А потом без конца вспоминать, как она прощально провела своими прохладными ладошками по его вспыхнувшим щекам...

Нет, это невыносимо! Какой-то там парень, уже жених, по-хозяйски берет ее под руку и, наверное, ничего особенного не испытывает при этом. А он здесь шалеет от одной лишь призрачной надежды, что однажды вызовет междугородная и телефонная трубка заговорит Олиным голоском. Пока еще не отключили на заводе связь за неуплату... Оля-Олененок! Неужели те считанные минуты, о которых исступленно мечтает он, не стоят всей его такой никчемной теперь жизни?

Не заметил на этот раз Сергей Иванович, как добрался до дома. Прямо в полушубке и шапке присел к столу, отчаянно-несчастный, на все готовый. Схватил припасенный женой для новогодних поздравлений телеграфный бланк и написал: «Оля, будь со мной, остальное не имеет значения».

- Ты куда собрался так поздно, Сережа? - вопросительно подняла заострившийся подбородок бесплотной тенью скользнувшая в дверь жена.

Мгновенный укол совести Сергей Иванович заглушил нарочитой грубостью:

- Не твое дело!

И пошел, почти побежал отправлять телеграмму.

А через три дня прилетела на «ИЛе» Оля. И словно в ее честь выдался необычно погожий денек, какие редко случаются зимой. Пронзительно белел снег на берегу ледяного округлого пруда, почему-то названного Долгим. В кружевной тени от березы улыбалась счастливая Оля. Но сейчас милая Олина улыбка казалась Сергею Ивановичу непростительно беспечной. «Что это, - прикидывал про себя, - преимущество или недостаток молодости - решать с легкостью самое трудное? Ведь отказалась от работы и жениха, серьезная девушка вряд ли поступила бы столь опрометчиво».

Почувствовав его отчужденность, Оля встревожилась.

- Что с тобой?

- Знаешь, сколько всего на меня навалилось, - виновато пожаловался Сергей Иванович. - Дочки мои загрипповали... А завтра мне вести наших людей на митинг протеста, правда, зарплату я из директора все же выбил! Прости, - спохватился он. - Что это я все о себе, а ты как?

- Разве мои заботы сравнишь с твоими...

Уж эти вечные заботы! И самой обременительной, главной из них стала сейчас Оля... Вроде бы все у них так, как мечталось три дня назад. Только тех чувств нет. Сумасшедший порыв его, вырвавший ее оттуда и перенесший сюда, незаметно угас, оказался мимолетной блажью больной души, которая выздоравливала теперь в муках раскаянья.

- Что я наделал!

Оля вздрогнула. Преодолевая сопротивление, заглянула ему в глаза, тут же поспешно прикрытые заиндевелыми ресницами, и отшатнулась от того, что успела заметить в них. Это был приговор. Обостренным женским чутьем она угадала его. И вся вжалась в пальто из кожзаменителя, панцирем застывшее на морозе, по-черепашьи втянула шею и руки, как будто можно было спрятаться от того, что с ужасающей неизбежностью надвигалось на нее.

- Сереженька!

Отчаянный Олин призыв словно пронзил его насквозь. Несбыточная мечта Оля-Олененок! Как жить дальше без мечты? Вместе нельзя и врозь тоже. Душившая боль прорвалась всхлипом. Мужчина заплакал, как ребенок перед потрясенной девочкой.

- Ты презираешь меня? Но я не могу, не могу бросить семью и завод!

И ей сразу стало не до себя, потому что он страдал. Распрямилась, вытянулась стрункой. Сбросив варежки с расжавшихся кулачков, с каким-то материнским всепрощением провела холодными ладошками по его горячим и влажным от слез щекам.

- Ну что ты, Сереженька. Я еще больше люблю тебя и уважаю за то, что не можешь бросить, предать их. Завтра я уезжаю, слышишь? Но если тебе будет плохо и ты опять позовешь меня, обязательно приеду, хоть на день, хоть на два. Только позови!