Первые сто строк

«Белый налив. Во рту тает. Всего килограмм? Да вы, не отъехав от станции, пожалеете, что не все у меня забрали. Они как мед. Берите, почти даром ведерко отдаю. В Киеве, а в Москве я уже и не говорю, совсем другие цены. И яблочки там другие!» - уговаривает мою соседку по купе старенькая бабушка, в белом ситцевом платочке, пахнущая ромашкой и бессмертником. Потом я вспомнил, откуда этот запах. В украинских деревнях старушки до сих пор моют голову отварами из трав, и у каждой из них свой секрет.

«Молодая картошка с укропчиком - горячая. И в придачу «безвозмездно, что значит даром» - два малосольных огурчика». К этой тетке, затянутой в атласное платье, вот-вот треснет по швам, выстраивается очередь. Реклама срабатывает: хрустящие холодные малосольные огурчики в августовскую жару - почти райское наслаждение.

Я еду не покупаю. Мама наготовила на дорогу мне столько, что мы всей семьей в Москве еще неделю доедаем. Сколько я не отнекивался, что в поезде почти никогда не ем и что вагон-ресторан там есть, мне все равно положили чуть ли не половину окорока, запеченного гуся, копченую курицу, добрый «шмат» корейки и ведро помидоров с огорода.

Я иду за мороженым на станцию. Впереди меня - молодой парень. Словно только что сошел с подиума. Все на нем последней модели: и легкие полотняные джинсы, и голубая тенниска, и шлепанцы от Армани. Рядом с ним шагает интеллигентного вида мужчина средних лет. Все у него аккуратно наглажено, стоптанные туфли начищены до блеска. В одной руке потертый пакет. В другой - несколько веточек синеголовника. Я сразу представил, как они засохнут и будут очень красиво смотреться в зимнюю стужу на окне. Он говорит юноше: «Если бы ты позвонил раньше, я бы приготовил тебе …» Я не слышу окончания фразы.

Беру один рожок мороженого. Вкусное. Давно такого не пробовал. До отправления поезда еще десять минут. Медленно бреду вдоль вагонов.

«Грибы! Белые грибы! Только что из леса!» - «Ой, такие большие! Не от радиации ли?» - «Тьфу на вас! Посмотрите на меня! Я сколько этих грибов переела, и что - плохо выгляжу или больна?» Тетка сердито подхватывает свою корзину и уходит от насмешливой москвички подальше.

«Гладиолусы! Возьмите, жену в столице порадуете! Месяц стоять будут!» - «Как же я их домой довезу?» - «А я вам бутылку дам или трехлитровую банку. Когда цветы завянут, в банке можно будет мед хранить или варенье». - «Мы сто лет варенье не варили. Джемы в магазине покупаем, да такие, чтобы поменьше сахару». - «А зря, представляете, зимой домашнее клубничное варенье с чайком». Мужик берет огромный букет гладиолусов, трехлитровую банку и возвращается в вагон. Проводница улыбается: «Какие красивые! Есть еще мужчины на белом свете! Повезло вашей жене!» Мужик тает: «А хотите я вам подарю?» - «Ой, да зачем они мне? У меня в Ковеле, дома, полный огород своих. Тоже уже цветут. Да и мой Иван убьет меня, когда увидит, что я из поездки привезла букет. От кого? За что? До смерти ревностью замучает».

Поезд трогается. Я смотрю сквозь открытое окно на медленно уплывающий перрон. Вдруг снова вижу интеллигентного человека в стоптанных туфлях с пакетом в руке. Он возвращается, идя навстречу нашему движению. Останавливается. Протягивает пакет в окно стоящему рядом со мной грузину. «Возьмите. Это ягоды. Я не продаю. Вынес племяннику, а он не захотел взять. А ягоды свежие, из собственного сада, утром насобирал. Племянник проездом через Конотоп, говорит, что пиво будет пить, а ягоды не станет есть и в Москву не повезет - там все можно купить». Грузин молча протягивает руку в окно, берет пакет. Мужчина на перроне грустно смотрит на нас. В уголках глаз затаились спрятанные слезы. «Спасибо», - говорит он еле слышно и уходит. Я смотрю ему вслед. Поезд увозит нас в другую сторону. Стоп-кадр. Ссутулившаяся спина, поникшая голова. Конец фильма. Ничего не случилось за эти двадцать минут стоянки нашего поезда в Конотопе. И случилось все: радость, отчаяние, удивление - и огромное, как наступающая ночь, бесконечное, как этот мир, одиночество человека в стоптанных, но начищенных до блеска туфлях стало еще бездоннее, еще чернее.

…Ягоды так и стояли на столе в нашем купе до самой Москвы. Никто к ним не притронулся.