Возвращаясь домой, села в рейсовый автобус. Возле меня поспешил занять место молодой человек - высокий белобрысый парень. Я заметила его еще на остановке. Он показался мне похожим на одного известного блондина в черном ботинке, задевающим головой небо. Только мой «Пьер», как про себя назвала я незнакомца, имел отнюдь не безукоризненную внешность. На нем был простенький спортивный костюм, на ногах - видавшие виды кроссовки, через плечо - походная сумка.

Через несколько минут «Пьер» заговорил. Быстро и слегка заикаясь. Зовут его (впрочем, это совсем не важно)... работает учителем в сельской школе, окончил университет - истфак, собирает редкие и интересные книги, коллекционирует автографы знаменитых людей...

Разговаривать с ним мне совсем не хотелось: у меня было отвратительное настроение, к тому же дул сильный ветер, из-за которого я то и дело вытирала с лица пыль (дело было перед самой Пасхой - в эту пору в таврических степях по три дня, бывает, дуют «песчаные бури»). Тем не менее я внимательно слушала своего случайного собеседника и поддерживала разговор. Что-то доброе исходило от человека, сидящего рядом. Мне почему-то стало жаль его. Не задумываясь о последствиях, в самый последний момент, когда парень выходил из ПАЗика, я вытащила и отдала ему свою визитку, которая, впрочем, ни к чему не обязывала. Через секунду «Пьер» вышел и уже на обочине пыльной дороги послал мне воздушный поцелуй.

...Первое письмо от «Пьера» на адрес редакции пришло через два дня. Я ничего не могла понять. Писем было сразу два - в отдельных пухлых конвертах, без обратного адреса. И написаны они были стихами! Потом были еще стихи и, наконец, пошла проза. Милые, добрые письма... Они приводили меня в ярость. Потом было безразличие. На смену ему пришло удивление. Неужели в наше время можно так любить? И есть мужчины, которые способны на настоящую любовь? А отношение к женщине? Кто когда нас боготворил, кроме давно почивших классиков?

«...Отражаясь в Ваших глазах, я понимаю, как постарел. Их сияние так велико, что невозможно устоять, и остается отводить взгляд. Общение с Вами делает коммуникабельным даже такого нелепого человека, как Ваш покорный слуга. Я хотел бы быть перчаткой, обволакивающей Вашу бархатную руку, туфелькой, надетой на Вашу ногу... (все, иначе заговорюсь). Возвращаясь мысленно к нашей мимолетной встрече еще и еще, тысячу раз Вам благодарен за то, что Вы есть в этом мире».

«... Я не знаю, интересно ли Вам со мной, надежно ли Вам со мной. Но я прошу - приезжайте ко мне. я никогда еще так настойчиво не приглашал... Извините, что, может быть, лишнее сказал. Знаю, что не все сказанное Вы примете. Не услышу и не увижу Вашу реакцию. И если опять Вы скажете никогда не звонить, не писать, не приезжать - я, мягко говоря, Вас не послушаюсь».

«... Горько осознавать, что не умеешь говорить с женщиной, не знаешь ее психологии и обладаешь малопривлекательной внешностью. Поэтому маленькая просьба. Если все-таки Вы захотите сказать: «Ты хороший человек, я тебя уважаю, но давай останемся друзьями» - не надо этого делать. Я лучше еще год или все 33 года не покажусь в вашем городе. Вот только как все это из головы выкинуть?! Я могу не ездить к Вам, что успешно сейчас делаю, могу не писать, не звонить, в конце концов можно разорвать все, даже такие отношения. Но забыть и не думать - это выше моих сил».

Что думалось за то время, когда шли письма, какие мысли лезли в голову, в двух словах не расскажешь. Но проходили годы, и я стала относиться к «Пьеру» более мягко, с уважением, внушая ему, что у каждого своя жизнь и он тоже найдет свое счастье, а дружба - самое лучшее, что может быть в жизни, к тому же намного долговечнее любви.

И вот письма идут в Москву. «Прости меня, Иринушка, что я не смог стать достойным тебя, что не удалось заработать много денег и положить весь мир к твоим ногам. Ты уехала, и сама добьешься всего, что я тебе искренне желаю. Я гоню от себя мысли, что теряю тебя навсегда».